Алкоголики. Джим Томпсон. Книга. Читать онлайн.

Алкоголики

Джим Томпсон

Глава 1

Его настоящее имя было Пастер Семелвайс Мэрфи; неудивительно, что сам себя он именовал доктор Питер С. Мэрфи: по крайней мере, своим пациентам и коллегам он был известен под этим именем. Мысленно же он обзывал себя самыми последними словами, столь же безотрадными, как и само отчаяние, их порождавшее. «Ну, ты, — злобно шипел он. — Ты, жердь дурацкая! Ты, долговязый сукин сын! Ты, костлявый рыжий придурок!»
Доктор Мэрфи всегда обращался к собственной персоне пренебрежительно и бранчливо. Но никогда прежде, до того, как он стал владельцем «Эль Хелсо» — клиники современных методов лечения алкоголизма, эти обращения не были столь частыми и энергичными. Раньше он никогда не называл себя пройдохой, и в бесконечной тяжбе Мэрфи против Мэрфи ответчику ни разу не было предъявлено обвинение в полной некомпетентности. И тем не менее — что было довольно странно — сознание того факта, что, если не произойдет какого-нибудь чуда, ему придется расстаться с «Эль Хелсо» к концу сегодняшнего дня, никак не изменило и не смягчило позицию обвинения. Напротив, вечером, захлопнув дверь клиники, он примет на себя град обвинений как неудачник, загубивший все дело своей глупой принципиальностью. О Боже, избави!
Забравшись на отвесную скалу в южной части Лос-Анджелеса, «Эль Хелсо» смотрела окнами прямо на Тихий океан. Это было беспорядочно выстроенное, оштукатуренное и облицованное плиткой здание, принадлежащее к архитектурному стилю, который его почитатели называют «испано-средиземноморским», а хулители — «калифорнийской готикой». Когда-то оно принадлежало актеру немого кино, чей вкус, что бы о нем ни говорили, оказался значительно лучше его голоса.
В сущности, оно не оскорбляло взгляда — если только речь не шла о взгляде доктора Мэрфи.
Согнув длинные костлявые ноги, облаченные в выцветшие красные трусы, добрый доктор сидел на берегу, уставившись невидящим взором в океанскую даль; в глазах у него играло апрельское солнце, а сердце сковал арктический лед. Он плавал уже три часа, когда большая волна подхватила его и, изрядно покрутив и потрепав, вышвырнула, полузадохшегося, на песок. Она пыталась извергнуть его, одновременно похоронив под сотней футов скользких водорослей; ничего удивительного — от него тошнило даже океан!
Лежа в этой сырой массе, похожей на кучу извивающихся щупальцев, он вспомнил едкие строки, принадлежащие… кажется, Уэллсу? Да, из «Облика грядущего»: «Цивилизация возникла из слизи, оставленной приливами на берегах…» С каким-то мазохистским удовольствием повторял он эти слова, привязывая их к собственному плачевному состоянию.
Жизнь существует уже сотни миллионов лет… и каков результат? Он вполне очевиден, не так ли? Куча мусора. Безвольное существо, плавающее в приливной воде и не имеющее элементарного чувства приличия, чтобы пойти ко дну и не портить вид.
Доктор Мэрфи вошел в воду с намерением утопиться. Ему казалось, что это вполне удачная идея, чисто научный подход к проблеме, которую иным способом не разрешить; внутренний голос подсказывал ему, что это в большей степени победа, чем поражение, не уход, а скорее прорыв. Однако он был не вполне уверен в безошибочности своих рассуждений и правоте внутреннего голоса. Возможно, идея была не столь уж удачной; возможно, его прорыв закончится всего лишь погружением в светящуюся муть океанского дна. Он не был уверен — вот в чем штука. Как, черт побери, человек может оценить свои идеи, если он никогда не пытался их осуществить?
А если человек и не хочет их осуществлять — если у него духу не хватает для этого, — тогда на кой черт они вообще нужны?
— Только раз, — повторял он, обращаясь к океану с ледяным блеском в глазах. — Если бы хоть раз в моей проклятой жизни…
Жизнь достаточно поиздевалась над доктором Мэрфи. Она постоянно сталкивала его с проблемами, а затем преподносила решения — по одному на каждую проблему, — которыми он не мог воспользоваться.

* * *

Эта безжалостная игра началась давно, задолго до того, как он стал доктором Мэрфи; в то время он был лишь веснушчатым мальчишкой по имени Пасти, сыном старого дока Мэрфи. Уже тогда жизнь подкидывала ему проблемы и способы их разрешения — те самые однозначные способы, — не затрагивая при этом никого из окружающих. Забили насмерть собаку? Жизнь немедленно озадачивала этой проблемой сынка доктора Мэрфи, одновременно подсказывая ему, что надо делать, — если вообще что-то надо было делать. Всех остальных жителей городка это никак не касалось; случай был, конечно, неприятный, прискорбный, но быстро забылся. Им позволили его забыть. Но только не Пасти Мэрфи. Он должен был что-то сделать — что-нибудь адекватное, именно то, на что он никак не мог решиться. Конечно, он мог достать кнут; мог найти место, где лечь и затаиться. Мог молча подняться в темноте с кнутом на плече. Но дальше этого не пошло. Он не смог сбить истязателя собаки с ног и потом бить его по проклятому заду, пока он не посинеет, как баклажан.
Однажды, когда он был молод и работал врачом в Бельвю, доктору Пастеру Сем… то есть доктору Питеру С. Мэрфи подвернулся один весьма лакомый кусочек из Манхэттена. Она была медсестрой и вполне порядочной девицей, ну, вы понимаете. Но с ней требовалась большая работа. Молодой доктор Мэрфи обхаживал эту крошку несколько месяцев, и вот уже победа была близка и неотвратима. Одно решительное движение — и джекпот достанется ему. Итак, сэкономив двадцать долларов и призаняв столько же, он пригласил ее в ночной клуб. Но там они столкнулись с самым безжалостным пренебрежением со стороны официанта — будь проклята его затянутая во фрак душа. Он заставил дока почувствовать себя полным болваном, дешевкой, ничтожеством и слабаком, совершенно недостойным той награды, которую он так стремился получить.
Док положил нож на стол острием наружу. Как бы случайно поставил локоть на рукоятку. И стал выжидать, твердо намереваясь лишить официанта того, чем сам никак не мог воспользоваться. Такая возможность представилась, но он ее упустил. В конце концов они с девчонкой незаметно выскользнули из клуба, оставив торжествующего официанта невредимым.

* * *

В паре сотен ярдов отсюда, у берегового изгиба, остановился чистенький синий грузовик. Док повернулся и взглянул туда как раз в тот момент, когда из двери высунулся водитель и призывно помахал ему рукой. Док застонал и выругался.
Ему совсем не хотелось говорить с Джадсоном, в прошлом военным моряком, а теперь ночным санитаром, ночной сиделкой и вообще ночным работником широкого профиля в «Эль Хелсо». Он не желал выслушивать нотации Джадсона, даже преподнесенные в самой вежливой и деликатной форме. Надо бы проигнорировать этого ночного стража. Почему бы и нет? Кто здесь главный врач, он или Джадсон? Но все же он встал и неохотно побрел к грузовику.
Хотя его ночное дежурство закончилось и через несколько минут должен был последовать обязательный сон, Джадсон переоделся, сменив белую форму на безукоризненно чистые рыжевато-коричневые брюки и спортивную рубашку с коротким рукавом. Глядя на него, такого чистого и подтянутого, на его точеное черное лицо с умными спокойными глазами, док почувствовал себя неуклюжим, грязным и жалким. К этому примешивалось легкое чувство стыда. Ведь Джадсон был негром. Он был достоин лучшего, чем его теперешняя работа. На маленький столик, врытый в песок, Джадсон поставил кофе. Предложив доку сигареты, он вежливо заметил, что утро сегодня чудесное. Док осторожно выжидал.
— Мне бы не хотелось говорить об этом, доктор, но…
— Черта с два не хотелось, — огрызнулся доктор Мэрфи. — Ну, давай выкладывай. Облегчи свою душу!
Джадсон печально смотрел на него, не говоря ни слова. Доктор проворчал извиняющимся тоном:
— Да знаю я. Я нагрубил Руфусу, не стоило этого делать. Но, черт побери, Джад, посмотри, что он вытворяет! Я не могу спустить с него глаз ни на минуту. Иначе он… ну, ты сам знаешь, что он за фрукт!
— Знаю, — кивнул Джадсон, — но это потому, что он стремится к лучшему. Он ведь честолюбив.
— Честолюбив, — перебил его док. — Стремится к лучшему. Замечательно. Почему же он не делает это по-человечески? Почему он не берет пример, скажем, с тебя?
— Наверно, потому, что он — это не я, — вежливо предположил Джадсон. — Или вы думаете, что все негры рождаются одинаковыми и имеют равные возможности?
— Иди ты к черту, — устало произнес док.
— На самом деле, — снова начал Джадсон, — я не собирался говорить про Руфуса. Не вижу в этом никакой необходимости. Уверен, вы сами огорчены случившимся не меньше, чем он…
— Черта с два я огорчен, — солгал док. — Я сказал ему то, что обязан был сказать!
— Мистер Ван Твайн — вот о ком я действительно хотел бы поговорить. Вы уверены, что его место здесь, доктор? С его префронтальной лоботомией?
— Это клиника для алкоголиков, — заметил доктор Мэрфи, — а он алкоголик.
— Я понимаю.
— Да, именно так. Он хуже, чем алкоголик, — он пьяница-психопат. Любой другой, у кого поменьше деньжат, давно бы сидел в психушке или в Алькатрасе за все те штуки, что он выкидывал. Его счастье, что суд дал ему этот шанс. Уж лучше лоботомия, чем…
— Операцию ведь делали в Нью-Йорке, доктор.
— Что же в этом особенного? А куда еще ты бы поехал делать эту чертову лоботомию?
— В Нью-Йорк, конечно, — согласился Джадсон. — Но после операции я бы остался там, под наблюдением хирургов, которые ее делали. И, конечно, ни за что не разрешил бы тащить себя через всю страну в какое-то сомнительное…
Бледное, никогда не загорающее лицо дока покраснело.
— Я что, коновал какой-нибудь? — осведомился он. — Шарлатан без диплома? Черт возьми, преврати я это место в знахарский притон, где бы торговали солями серебра и nux vomica [1]  по пятьдесят долларов за дозу, я 6bi купался в деньгах, вместо того чтобы…
— Никто, — начал Джадсон, — не ценит ваше бескорыстие и все, что вы пытаетесь здесь делать, так, как я, доктор. Именно поэтому я не могу понять… Он долго здесь пробудет?
— Не знаю, — отрывисто бросил доктор. — Как он провел ночь?
— Очень плохо, не спал до полуночи. Метался. Совершенно невосприимчив к успокоительным. Больно было на него смотреть. Он пытался говорить со мной, но без реабилитации, которую он должен был пройти…
— О господи! Почему вы меня не позвали?
— Я хотел, когда обнаружил, в чем дело. Я поднял простыню и…
Джадсон объяснил, что случилось. В глазах у доктора заплясали злые огоньки.
— Вот безрукая сука! — выругался он.
— Да, — согласился Джадсон. — Трудно понять, как дипломированная сестра может быть такой неловкой. Как, впрочем, и любой другой, кто имеет хоть какой-то опыт ухода за больными.
— Ну… — Доктор, нахмурившись, изучал его взглядом. — Напрасно ты думаешь, что она такая безграмотная. Я сам смотрел ее документы.
— Не сомневаюсь, что у нее есть диплом, доктор. Могу только сказать, что бумаги ничего не значат.
— Но я не… Ты хочешь сказать, что…
— Только одно. Люди работают в таких местах по двум причинам: из альтруизма, как вы, то есть они искренне хотят помочь алкоголикам…
— Я? Ну вот еще, — пробурчал доктор Мэрфи. — Если все чертовы алкоголики в мире завтра сдохнут, я только буду рад, ей-богу! Всех их, сволочей, ненавижу!
Джадсон тихо рассмеялся. Доктор Мэрфи сердито посмотрел на него.
— Эта одна причина, — продолжал негр. — И, боюсь, не самая распространенная. Какая вторая? Ну, ее можно разбить на две части. Потому что люди не могут найти другой работы. Или потому, что клиника для алкоголиков, где пациенты избегают огласки, дает им прекрасную возможность проявлять свои нездоровые наклонности.
— Ты что, действительно думаешь…
— Только это, доктор. В основном это. Зная, каков этот мир, довольно жестоко приговаривать таких людей, как Ван Твайн, жить в нем беспомощными идиотами.
— Кто его приговаривает? А ты уверен, что он, так или иначе, не стал бы идиотом? Префронтальная лоботомия еще чертовски далека от совершенства. Это крайняя мера — когда уже нечего терять. Откуда ты взял, что я приговариваю его?
Джадсон пожал плечами. Он взял чашку доктора, вежливо спросив:
— Можно?
Доктор размахнулся, и чашка полетела в воду.
— А как тебе это понравится? — взорвался он, опрокидывая свой стул. — Ты думаешь, мне здесь хорошо, в этой проклятой вонючей дыре? Разве я не всадил в нее целое состояние, не получив взамен ни цента? Разве я не надрываю здесь свою задницу, не имея рядом никого, кроме своры высокооплачиваемых нытиков и невежд?
Джадсон сочувственно покачал головой. Доктор Мэрфи ему очень нравился.
— И запомни, — хрипло проговорил доктор. — Я не заставлял Хамфри Ван Твайна Третьего волочиться через всю страну. Его семья захотела этого. Я не зазывал его себе в пациенты. Его семья доставила его сюда. Я не хотел лечить его здесь. Они… их семейный доктор настоял на этом. Какого дьявола? Кто я такой, чтобы учить их? Ну а если бы я им отказал? Они бы просто запихнули его в другое место.
— Не думаю, — возразил Джадсон. — Не думаю, что у них бы это получилось.
— Ты не учитываешь, какое сейчас время, — заметил доктор Мэрфи. — Ты не знаешь, какие у меня проблемы. Если я не достану… — Он резко оборвал фразу. Что-то должно было подвернуться. Надо смотреть правде в глаза: чтобы спасти свое дело, он должен где-то срочно откопать пятнадцать тысяч долларов, и сделать это можно только с помощью Ван Твайнов. — Я один обо всем должен думать, — продолжал он. — Я один должен все делать. Может, я и не прав. Предположим, я, взвесив все за и против, принимаю решение, а оно оказывается неверным. Ну и что? Я же не безгрешен. Я всего лишь врач, а не Господь Бог. Совсем не Бог, черт бы меня подрал!
Джадсон повернул голову и посмотрел на утес. Потом перевел взгляд на доктора и серьезно кивнул.
— Нет, вы Бог, — сказал он, — по крайней мере для него.

Глава 2

Пока Джадсон и доктор спорили, один спокойно и уверенно, другой упрямо и сердито, еще один человек был озабочен проблемами, связанными с Ван Твайном Третьим. Это был Руфус. Негр Руфус, дневной санитар в «Эль Хелсо», весьма опасался Хамфри Ван Твайна, «этого безмозглого парня», как он называл его про себя.
Тот занимал комнату номер 4 (или просто «четверку», как именовали ее старожилы), вежливое безликое название для камеры с обитой ватой стенами, и требовал значительного внимания. И большая часть этого внимания требовалась именно от Руфуса. Хотя пациент этот и казался совершенно беспомощным, Руфус был уверен в обратном. Он кое-что знал о его прежней жизни. Человек, который позволял себе откусывать носы у окружающих, по мнению Руфуса, представлял определенную опасность, даже будучи без мозгов.
Конечно, он старался не показывать, что ему страшно, — по крайней мере, надеялся, что это не слишком заметно. Медицинскому работнику не подобает обнаруживать страх перед пациентами; а Руфус в своих собственных глазах был высококвалифицированным практикующим врачом. Он был обладателем дипломов Астрокосмикологического колледжа Западного побережья и Арканзасского института метафизики. Он также прошел курс шведского массажа. Ввиду этих заслуг, а также того факта, что он практиковался — при каждом удобном случае и невзирая на упорные протесты непросвещенных пациентов, — недостаток медицинского образования особого значения не имел.
Сидя на кухне «Эль Хелсо» с двумя тарелками яичницы с ветчиной и четвертой чашкой утреннего кофе, Руфус думал о человеке в комнате номер 4, бессознательно напрягая мускулы своих больших шоколадных рук. Конечно, если уж придется, он сможет «позаботиться» о парне. Но лучше бы не пришлось, физическое воздействие на пациентов в клинике не приветствовалось, а Руфус, поборник научного подхода, был вообще его принципиальным противником. Как жаль, уныло думал он, что доктор Мэрфи не разрешил ему «заняться» этим случаем.
Вчера он едва не приступил к лечению. Все инструменты были готовы, а простыни сняты с нужного места. И тут подкрался доктор Мэрфи и спросил, какого черта он тут делает.
Руфус объяснил, дал свой диагноз. Он был убежден, что частицы больного мозга пациента бродят у него в организме, причиняя бедняге беспокойство. Совершенно очевидно, что ему следует прописать курс промываний толстой кишки.
Доктор Мэрфи перевернул тазик с теплой мыльной водой. Он посоветовал Руфусу засунуть этот дерьмосос (подумать только, так обозвать медицинский инструмент!) в собственный зад. А потом заявил, что, если Руфус не перестанет идиотничать и валять дурака (разве врач может так выражаться!), он лично даст ему пинка в его треклятый зад, чтобы тот летел аж до Беверли-Хиллз.
Хорошенькое дело, мрачно думал Руфус, потягивая кофе. Чтобы профессионал так разговаривал с коллегой. Да уж, нечего сказать… Тут он почувствовал, что на него смотрит повариха Жозефина, и сменил подавленный вид на хмурую сосредоточенность. Он знал о ее необычайной смешливости.
Достав из кармана белой куртки крошечный стетоскоп, он поочередно подул в обе трубки и повесил его себе на шею. Подперев подбородок одной рукой, он сунул другую за пазуху, приняв позу Наполеона, впрочем весьма удобную и для почесывания. Жозефина захихикала.

Глава 3

В годы Первой мировой войны о генерале с уверенностью говорили как о кандидате в вице-президенты.
В гремящие двадцатые он был председателем совета директоров корпорации с оборотом в сто миллионов долларов.
В начале тридцатых три пресс-службы и целый ряд общенациональных газет цитировали его высказывания: «Да, я свято верю, дорогие сограждане, что все мы должны затянуть пояса и уповать на Всевышнего, и тогда мы выйдем из кризиса еще более сильными и непобедимыми».
В начале сороковых, когда разразилась Вторая мировая война…
В сущности, он не сделал ничего плохого. Ничего такого, что можно считать непростительным или заслуживающим кары. Дело было не столько в его поступках, сколько во времени, когда он их совершал: художник Время изобразил его на фоне хаоса, исказив естественные черты, скрыв достоинства и преувеличив недостатки.
Он годами находился в центре внимания. Оставался он там и сейчас — единственно узнаваемая фигура на картине. В конце концов известность сыграла с ним злую шутку, и самолеты, случайно сбитые своими, сделали его символом Пёрл-Харбора, Батана и всей Филиппинской кампании. Возможно, генерал зашел слишком далеко. Возможно, потери значительно превышали достижения. А может быть, и нет. Это не имело значения. Время повернуло колесо фортуны, и стрелка остановилась прямо против генерала. Он оказался повинен не просто в одной или нескольких сомнительных акциях, но во всей ужасающей трагедии войны.
Но поскольку он ничего не сделал, во всяком случае ничего плохого, то и с ним ничего не сделали, по крайней мере ничего плохого. По прибытии в Вашингтон он был арестован и отдан под суд. Его даже не отправили в отставку. Да, действительно, было несколько официальных сообщений, в которых говорилось, что проводится тщательное расследование его действий и «со временем будут приняты соответствующие меры». Несколько месяцев со страниц газет не сходили рассказы о происшедшем, но они никогда не носили обвинительного характера — только сведения о числе погибших, раненых и попавших в плен, а также упоминания о том, что степень ответственности генерала изучается.
Потом ветры войны поменяли направление, и поток газетных сообщений иссяк. Но дело генерала по-прежнему находилось в процессе расследования, а сам он оставался под подозрением и не получал жалованья. Тогда он стал просить суда. Он его требовал. Его имя вернулось на страницы газет, но лишь на день; крупные заголовки на первых полосах, весьма ироничные по тону, карикатуры в редакционных статьях, на которых брызжущий слюной идиот со шпорами потрясает окровавленным кулаком перед носом у Джона Публики.
Но суда он так и не дождался. Как уже упоминалось, генерал никак не пострадал.
Война закончилась. Власти обратили свой раздраженный взор на генеральское «дело». Восстановить его в звании? Начать все с чистого листа? Невозможно. Будет протестовать общественность. Да и генерал стал просто невозможен. Совсем спился, бедняга. Ну и дела! «А вы читали статью, которую он написал для этого грязного журнальчика? Какая низость! Вряд ли ему хорошо заплатили за эту стряпню…»
За пятьдесят лет военной службы в документы генерала закралась неточность. Совсем незначительная ошибка, скорее описка, которую в свое время никто не заметил, включая и самого генерала. Но сейчас, когда с ним надо было что-то делать, не посягая при этом на его свободу, ошибка эта подсказала выход из положения.
Неточность была в его послужном списке, в интервале между капитаном и майором; таким образом, она распространялась на все более высокие звания, вплоть до теперешнего. Немного странно? Но дело это вообще было темным. Короче говоря, по единодушному решению все его звания, следовавшие за капитаном, были признаны недействительными.

Алкоголики. Джим Томпсон. Книга. Читать онлайн. was last modified: Ноябрь 7th, 2016 by admin
Страница 1 из 1212345678910...

Обсуждение закрыто.

 
   
 
Некоторые материалы, присутствующие на сайте, получены с публичных, широкодоступных ресурсов. Если вы обладаете авторским правом на какую либо информацию, размещенную на kaleidoskopsniper.com и не согласны с её общедоступностью в будущем, то мы согласны рассмотреть предложения по удалению определенного материала, а также обсудить предложения о договоренностях, разрешающих использовать данный контент. Не смотря на это, при возникновении у Вас вопросов касательно ссылок на информацию, размещенную на нашем сайте, правообладателями которой Вы являетесь, просим обращаться к нам с интересующим запросом. Для этого требуется переслать е-mail на адрес: kaleidoskopsniper@gmail.com В письме настоятельно рекомендуем подать такие сведения : 1.Документальное подтверждение ваших прав на материал, защищённый авторским правом: отсканированный документ с печатью, либо иная контактная информация, позволяющая однозначно идентифицировать вас, как правообладателя данного материала. 2. Прямые ссылки на страницы сайта, которые содержат ссылки на файлы, которые есть необходимость откорректировать.