Денискины рассказы. Виктор Драгунский. Книга. Читать онлайн.

СЛАВА ИВАНА КОЗЛОВСКОГО

У меня в табеле одни пятерки. Только по чистописанию четверка. Из-за
клякс. Я прямо не знаю, что делать! У меня всегда с пера соскакивают
кляксы. Я уж макаю в чернила только самый кончик пера, а кляксы все равно
соскакивают. Просто чудеса какие-то! Один раз я целую страницу написал
чисто-чисто, любо-дорого смотреть – настоящая пятерочная страница. Утром
показал ее Раисе Ивановне, а там на самой середине клякса! Откуда она
взялась? Вчера ее не было! Может быть, она с какой-нибудь другой страницы
просочилась? Не знаю…
А так у меня одни пятерки. Только по пению тройка. Это вот как
получилось. Был у нас урок пения. Сначала мы пели все хором “Во поле
березонька стояла”. Выходило очень красиво, но Борис Сергеевич все время
морщился и кричал:
– Тяните гласные, друзья, тяните гласные!..
Тогда мы стали тянуть гласные, но Борис Сергеевич хлопнул в ладоши и
сказал:
– Настоящий кошачий концерт! Давайте-ка займемся с каждым
инди-виду-ально.
Это значит с каждым отдельно.
И Борис Сергеевич вызвал Мишку.
Мишка подошел к роялю и что-то такое прошептал Борису Сергеевичу.
Тогда Борис Сергеевич начал играть, а Мишка тихонечко запел:

Как на тоненький ледок
Выпал беленький снежок…

Ну и смешно же пищал Мишка! Так пищит наш котенок Мурзик. Разве ж так
поют! Почти ничего не слышно. Я просто не мог выдержать и рассмеялся.
Тогда Борис Сергеевич поставил Мишке пятерку и поглядел на меня.
Он сказал:
– Ну-ка, хохотун, выходи!
Я быстро подбежал к роялю.
– Ну-с, что вы будете исполнять? – вежливо спросил Борис Сергеевич.
Я сказал:
– Песня гражданской войны “Веди ж, Буденный, нас смелее в бой”.
Борис Сергеевич тряхнул головой и заиграл, но я его сразу остановил:
– Играйте, пожалуйста, погромче! – сказал я.
Борис Сергеевич сказал:
– Тебя не будет слышно.
Но я сказал:
– Будет. Еще как!
Борис Сергеевич заиграл, а я набрал побольше воздуха да как запою:

Высоко в небе ясном
Вьется алый стяг…

Мне очень нравится эта песня.
Так и вижу синее-синее небо, жарко, кони стучат копытами, у них
красивые лиловые глаза, а в небе вьется алый стяг.
Тут я даже зажмурился от восторга и закричал что было сил:

Мы мчимся на конях туда,
Где виден враг!
И в битве упоительной…

Я хорошо пел, наверное, даже было слышно на другой улице:

Лавиною стремительной! Мы мчимся вперед!.. Ура!..
Красные всегда побеждают! Отступайте, враги! Даешь!!!

Я нажал себе кулаками на живот, вышло еще громче, и я чуть не лопнул:

Мы врезалися в Крым!

Тут я остановился, потому что я был весь потный и у меня дрожали
колени.
А Борис Сергеевич хоть и играл, но весь как-то склонился к роялю, и у
него тоже тряслись плечи…
Я сказал:
– Ну как?
– Чудовищно! – похвалил Борис Сергеевич.
– Хорошая песня, правда? – спросил я.
– Хорошая, – сказал Борис Сергеевич и закрыл платком глаза.
– Только жаль, что вы очень тихо играли, Борис Сергеевич, – сказал я, –
можно бы еще погромче.
– Ладно, я учту, – сказал Борис Сергеевич. – А ты не заметил, что я
играл одно, а ты пел немножко по-другому!
– Нет, – сказал я, – я этого не заметил! Да это и не важно. Просто надо
было погромче играть.
– Ну что ж, – сказал Борис Сергеевич, – раз ты ничего не заметил,
поставим тебе пока тройку. За прилежание.
Как – тройку? Я даже опешил. Как же это может быть? Тройку – это очень
мало! Мишка тихо пел и то получил пятерку… Я сказал:
– Борис Сергеевич, когда я немножко отдохну, я еще громче смогу, вы не
думайте. Это я сегодня плохо завтракал. А то я так могу спеть, что тут у
всех уши позаложит. Я знаю еще одну песню. Когда я ее дома пою, все соседи
прибегают, спрашивают, что случилось.
– Это какая же? – спросил Борис Сергеевич.
– Жалостливая, – сказал я и завел:

Я вас любил…
Любовь еще, быть может…

Но Борис Сергеевич поспешно сказал:
– Ну хорошо, хорошо, все это мы обсудим в следующий раз.
И тут раздался звонок.
Мама встретила меня в раздевалке. Когда мы собирались уходить, к нам
подошел Борис Сергеевич.
– Ну, – сказал он, улыбаясь, – возможно, ваш мальчик будет Лобачевским,
может быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не
удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Николай
Мамай или какой-нибудь боксер, но в одном могу заверить вас абсолютно
твердо: славы Ивана Козловского он не добьется. Никогда!
Мама ужасно покраснела и сказала:
– Ну, это мы еще увидим!
А когда мы шли домой, я все думал:
“Неужели Козловский поет громче меня?”

ОДНА КАПЛЯ УБИВАЕТ ЛОШАДЬ

Когда папа заболел, пришел доктор и сказал:
– Ничего особенного, маленькая простуда. Но я вам советую бросить
курить, у вас в сердце легкий шумок.
И когда он ушел, мама сказала:
– Как это все-таки глупо – доводить себя до болезней этими проклятыми
папиросами. Ты еще такой молодой, а вот уже в сердце у тебя шумы и хрипы.
– Ну, – сказал папа, – ты преувеличиваешь! У меня нет никаких особенных
шумов, а тем более хрипов. Есть всего-навсего один маленький шумишко. Это
не в счет.
– Нет – в счет! – воскликнула мама. – Тебе, конечно, нужен не шумишко,
тебя бы больше устроили скрип, лязг и скрежет, я тебя знаю…
– Во всяком случае, мне не нужен звук пилы, – перебил ее папа.
– Я тебя не пилю, – мама даже покраснела, – но пойми ты, это
действительно вредно. Ведь ты же знаешь, что одна капля папиросного яда
убивает здоровую лошадь!
Вот так раз! Я посмотрел на папу. Он был большой, спору нет, но
все-таки поменьше лошади. Он был побольше меня или мамы, но, как ни верти,
он был поменьше лошади и даже самой захудалой коровы. Корова бы никогда не
поместилась на нашем диване, а папа помещался свободно. Я очень испугался.
Я никак не хотел, чтобы его убивала такая капля яда. Не хотел я этого
никак и ни за что. От этих мыслей я долго не мог заснуть, так долго, что
не заметил, как все-таки заснул.
А в субботу папа выздоровел, и к нам пришли гости. Пришел дядя Юра с
тетей Катей, Борис Михайлович и тетя Тамара. Все пришли и стали вести себя
очень прилично, а тетя Тамара как только вошла, так вся завертелась, и
затрещала, и уселась пить чай рядом с папой. За столом она стала окружать
папу заботой и вниманием, спрашивала, удобно ли ему сидеть, не дует ли из
окна, и в конце концов до того наокружалась и назаботилась, что всыпала
ему в чай три ложки сахару. Папа размешал сахар, хлебнул и сморщился.
– Я уже один раз положила сахар в этот стакан, – сказала мама, и глаза
у нее стали зеленые, как крыжовник.
А тетя Тамара расхохоталась во все горло. Она хохотала, как будто
кто-то под столом кусал ее за пятки. А папа отодвинул переслащенный чай в
сторону. Тогда тетя Тамара вынула из сумочки тоненький портсигарчик и
подарила его папе.
– Это вам в утешение за испорченный чай, – сказала она. – Каждый раз,
закуривая папироску, вы будете вспоминать эту смешную историю и ее
виновницу.
Я ужасно разозлился на нее за это. Зачем она напоминает папе про
курение, раз он за время болезни уже почти совсем отвык? Ведь одна капля
курильного яда убивает лошадь, а она напоминает. Я сказал:
“Вы дура, тетя Тамара! Чтоб вы лопнули! И вообще вон из моего дома.
Чтобы ноги вашей толстой больше здесь не было”.
Я сказал это про себя, в мыслях, так, что никто ничего не понял.
А папа взял портсигарчик и повертел его в руках.
– Спасибо, Тамара Сергеевна, – сказал папа, – я очень тронут. Но сюда
не войдет ни одна моя папироска, портсигар такой маленький, а я курю
“Казбек”. Впрочем…
Тут папа взглянул на меня.
– Ну-ка, Денис, – сказал он, – вместо того чтобы выдувать третий стакан
чаю на ночь, пойди-ка к письменному столу, возьми там коробку “Казбека” и
укороти папироски, обрежь так, чтобы они влезли в портсигар. Ножницы в
среднем ящике!
Я пошел к столу, нашел папиросы и ножницы, примерил портсигар и сделал
все, как он велел. А потом отнес полный портсигарчик папе. Папа открыл
портсигарчик, посмотрел на мою работу, потом на меня и весело рассмеялся:
– Полюбуйтесь-ка, что сделал мой сообразительный сын!
Тут все гости стали наперебой выхватывать друг у друга портсигарчик и
оглушительно хохотать. Особенно старалась, конечно, тетя Тамара. Когда она
перестала смеяться, она согнула руку и костяшками пальцев постучала по
моей голове.
– Как же это ты догадался оставить целыми картонные мундштуки, а почти
весь табак отрезать? Ведь курят-то именно табак, а ты его отрезал! Да что
у тебя в голове – песок или опилки?
Я сказал:
“Это у тебя в голове опилки, Тамарище Семипудовое”.
Сказал, конечно, в мыслях, про себя. А то бы меня мама заругала. Она и
так смотрела на меня что-то уж чересчур пристально.
– Ну-ка, иди сюда, – мама взяла меня за подбородок, – посмотри-ка мне в
глаза!
Я стал смотреть в мамины глаза и почувствовал, что у меня щеки стали
красные, как флаги.
– Ты это сделал нарочно? – спросила мама.
Я не мог ее обмануть.
– Да, – сказал я, – я это сделал нарочно.
– Тогда выйди из комнаты, – сказал папа, – а то у меня руки чешутся.
Видно, папа ничего не понял. Но я не стал ему объяснять и вышел из
комнаты.
Шутка ли – одна капля убивает лошадь!

Денискины рассказы. Виктор Драгунский. Книга. Читать онлайн. 26 Июл 2019 KS