Последнее искушение Христа. Никос Казандзакис. Книга. Читать онлайн.

Ангел-хранитель задрожал от гнева.

— Ничтожество! — Он схватил камень с земли, растер между ладонями в пыль и развеял по ветру. — Мы еще посмотрим, чья возьмет. — И, бормоча проклятия, направился к воротам.

Внезапно послышались крики, плач, конское ржание. Дорога в конце селения наполнилась беженцами.

— Все кончено! — кричали люди. — Иерусалим пал! Римляне захватили город!

Уже долгие месяцы длилась осада Иерусалима, но народ Израиля был уверен: Иегова не допустит гибели Святого города. В воротах каждой городской башни стоял ангел с мечом в руке. И вот…

Женщины выбегали на улицу, стенали и рвали на себе волосы. Мужчины взывали к Богу. Иисус увел в дом Марию и Марфу, запер ворота.

— Не плачьте, — сказал он. — На все воля Божья. Не отчаивайтесь. Время — это огонь. Каждый год Господь зажаривает на нем одного пасхального агнца. В этом году им стал Иерусалим, в следующем будет Рим, а еще через год…

— Остановись, равви, — взмолилась Мария. — Пожалей нас. Мы слабые женщины.

— Прости, Мария. Когда душа устремляется к Небесам, она забывает обо всем земном, забывает о сострадании.

Снаружи послышались шаги, чье-то прерывистое дыхание. В ворота постучали.

Арапчонок взялся за засов и насмешливо посмотрел на Иисуса.

— Ну как, открывать? — спросил он, давясь от смеха. — Это твои старые друзья, Иисус Назорей.

— Мои друзья?

— Сейчас увидишь. — Арапчонок усмехнулся и распахнул ворота.

На пороге стояли низенькие, сгорбленные, седые старцы. Они едва держались на ногах от усталости и, чтобы не упасть, опирались друг на друга.

Иисус шагнул им навстречу и остановился. Сердце его сжалось от невыносимой боли и сочувствия. Воздух наполнился запахом гари и гноящихся ран. Арапчонок уселся на скамью и насмешливо уставился на вошедших.

— Ты не узнаешь меня, равви? — обратился к Иисусу старик, стоявший впереди.

Иисус вгляделся в его лицо, пытаясь сквозь глубокие морщины разглядеть знакомые черты.

— Петр?! Ты ли тот камень, на котором я хотел поставить храм моей веры? Что стало с тобой, сын Ионы! Ты теперь похож на ветхую, изъеденную временем губку.

— Годы не знают пощады, равви.

— Не пеняй на годы! Пока мы сильны духом, плоть наша крепка. Ты ослаб душой, Петр. В этом все дело.

— Меня сломило бремя мирских забот. Я женился, нажил детей, был ранен, видел, как горит Иерусалим. Я простой человек, равви, и у меня слишком мало сил.

Иисус с сочувствием глядел на старого друга.

— Да, ты человек, и потому все это тебя сломило. В этом мире, чтобы выстоять, нужно быть и ангелом, и дьяволом одновременно. — Иисус повернулся к спутнику Петра, робко выглядывавшему из-за его спины: — Кто ты? Лицо твое обезображено. Нос отрезан. Как мне узнать тебя? Скажи что-нибудь, брат мой. Может, я узнаю твой голос.

— Равви, — прошептал уродец.

— Как! Неужели ты Иаков, старший сын Зеведея? Могучее тело, светлая голова!

— Перед тобой лишь то, что осталось от некогда крепкого судна. Страшный шторм потрепал меня. Поломал мачты, разбил борта. Жалкой развалиной возвращаюсь я в гавань.

— О какой гавани ты говоришь?

— О тебе, равви.

— Чем я смогу тебе помочь, Иаков? Мой двор не судовая верфь. Прости за горькую правду, но лучшая гавань для тебя теперь — дно морское.

Иисуса переполняли горечь и жалость. Он повернулся к следующему старцу:

— Как, ты, Нафанаил? Что с тобой стало? Где твои крепкие мускулы? Дряблое тело, отвислый живот, двойной подбородок. Впрочем, не тужи. С этим тоже можно подняться на Небеса.

Нафанаил рассердился:

— Слышать больше не хочу о Небесах. Мало того, что я лишился пальцев и ушей, потерял один глаз. Нет, ты еще одурманил нас сказками о величии, о Царствии Небесном. Но теперь мы прозрели. Я прав, Филипп?

— Что я могу сказать, Нафанаил? — отозвался низкий скрюченный старик, которого Иисус поначалу не заметил за спинами других. — Что я могу сказать, брат? Я виноват перед тобой за то, что уговорил последовать за нами.

Иисус покачал головой и взял Филиппа за плечо:

— Я гордился тобой, Филипп. Ты был лучшим из пастухов, ибо пас не овец — у тебя их не было, — но ветры, выгоняя их по ночам на пастбища. В своих мечтах ты разжигал огонь на вершине горы и кипятил молоко в большом котле, а после выливал на горные склоны, чтобы оно текло вниз, на равнину, и каждый бедняк мог вволю напиться. Все твое богатство было в твоей душе. А снаружи — бедность, одиночество, голод. Воистину ты был моим учеником. Но сейчас… Филипп, Филипп, лучший из пастухов, как ты пал. Ты думаешь только об овцах. Тебе хочется погладить их упругую шерсть, ощупать налитые бока. Ты погиб, мой бедный Филипп.

— Я голоден. Что скажешь на это?

— Думай о Боге — и утолишь свой голод, — сурово ответил Иисус, и сердце его снова сжалось.

Он повернулся к горбуну, лежавшему на земле. Склонился, посмотрел внимательнее, но не узнал. Отвел с его лица волосы, увидел за ухом сломанное перо и улыбнулся:

— А, это ты, Матфей, чернильная душа, мой верный писец? Перо сломано, но по-прежнему торчит у тебя из-за уха. Верно, ты сражаешься им вместо копья.

— Зачем насмехаешься надо мной? — огрызнулся Матфей. — Из-за тебя весь мой труд пошел прахом. Я старался, как мог, описывать твою жизнь и дела. Я мог прославить твое и свое имя. И что же? Павлин сбросил яркие перья, и под ними оказался жалкий цыпленок. Зачем я трудился?

Иисус слушал, опустив голову, и ощущал все больше и больше свою слабость. Внезапно он вскинул голову и грозно посмотрел на Матфея:

— Да как ты смеешь?!

Лысый косоглазый старик высунул голову из-за спины Нафанаила и захихикал. Иисус повернулся и узнал его:

— Это ты, Фома? Мой недоношенный младенец. Двуликий, пронырливый и вездесущий.

— Да, равви, это я, собственной персоной. Вот только зубы растерял да вконец облысел. А в остальном — полный порядок.

— Неужто и ты, герой из героев, сражался, чтобы спасти Иерусалим?

— Помилосердствуй, равви. Я не сумасшедший. Я изображал пророка.

— Ты? Пророка? Воистину и у муравья вырастают крылья. Неужели Господь коснулся тебя Своим дыханием?

— Господь тут ни при чем. Просто я постиг одну тайну.

— Какую?

— Я понял, каким должен быть пророк. Когда-то и ты об этом знал, да, видно, с годами забыл.

— Ну что ж, хитрец, напомни. Может, пригодится. Так каким же должен быть пророк?

— Пророк — это тот, кто надеется, когда все потеряли надежду, и впадает в отчаяние, когда все спокойны. Спросишь почему? Да потому, что он разгадал Великую Тайну.

— И в чем заключается эта тайна?

— Ничто в мире не вечно.

— С тобой страшно говорить, Фома. В твоих глазах я различаю хвост, рога и отблеск адова пламени.

— Это горит Свет Истины, равви. Ты знаешь это, но тобой владеет сострадание к людям. Душа слаба, и потому мир пребывает во мраке. Разум не ведает жалости и озаряет мир пламенем… Ты киваешь мне, чтобы я замолчал… Ты прав. Негоже нам открывать тайны слабым душам. Непосильным окажется для них такое испытание. Лишь один, знаю, смог бы выдержать.

— Кто?

Фома кивнул на стоявшего позади всех, в воротах, высокого седого старика, похожего на одинокое высохшее разбитое молнией дерево. Корни волос и борода его были по-прежнему рыжими.

— Иуда — единственный среди нас, кого не сломили невзгоды. Будь осторожен, равви. Видишь, он весь пылает яростью? Кто знает, что у него на уме.

— Иуда, брат мой! — обратился Иисус. — Время — кровожадный тиф. Оно пожирает не только людей, но и города, царства и — да простит меня Господь! — богов. Но тебя время обошло стороной. Ярость твоя не утихла. Ты так и не примирился с миром. Вижу, на груди у тебя по-прежнему поблескивает нож, а в глазах — гнев и надежда, великое пламя молодости… Здравствуй!

— Иуда, разве ты не слышишь? Учитель обращается к тебе, — сказал с укоризной седобородый старик с глубокими ранами на шее и щеках и припал к ногам Иисуса. Это был Иоанн.

— Упрям, как мул, — вздохнул Петр. — Сжал губы, чтобы не отвечать.

Иисус с нежностью глядел на своего давнего спутника.

— Иуда, перелетные птицы обронили над крышей моего дома вести о тебе. Я слышал, ты ушел в горы и сражался с поработителями Израиля. Слышал, в Иерусалиме ты схватил саддукеев, повязал красные ленты на шеи предателей и зарезал их, как агнцев на алтаре Бога Израиля. Великая, мрачная, отчаянная душа. С того дня, как мы расстались, ты не знал ни дня покоя. Иуда, брат мой, мне не хватало тебя. Я рад, что снова тебя вижу.

Иоанн в страхе поглядел на Иуду, еще крепче стиснувшего зубы, чтобы не отвечать, и спрятался за спины других.

— Берегись, равви, — сказал Петр, — ты играешь с огнем.

— Разве ты не слышишь меня, Иуда, брат мой? — продолжал Иисус. — Почему ты молчишь? Почему не приложишь руку к сердцу и не скажешь: «Я рад видеть тебя». Или падение Иерусалима лишило тебя дара речи? Ты кусаешь губы, чтобы сдержать рыдание? Крепись, не впадай в отчаяние. Ведь ты мужчина. Раны на твоем теле говорят, что ты сражался, как лев. Но, защищая Иерусалим, ты вступил в единоборство с Богом и потому был бессилен. Господь уже давно решил обратить священный город в груду пепла.

— Смотри, сжал кулаки, — прошептал испуганно Петр. — Сейчас кинется на тебя.

— Лучше отойти в сторону, от греха подальше, — буркнул Нафанаил.

— Берегись, равви! — закричали Мария и Марфа и бросились к нему.

Но Иисус продолжал говорить. Его губы едва заметно дрожали.

— Я тоже сражался, как мог, Иуда, брат мой. В молодости я хотел спасти мир, но потом повзрослел и избрал путь человеческий. Я пахал землю, рыл колодцы, растил виноград и маслины. Сжимал в своих объятиях женщин и давал жизнь детям. Я победил смерть, не это ли я обещал вам когда-то? Видишь, я сдержал свое слово.

Иуда рванулся вперед, оттолкнул стоявших перед ним Петра и женщин и крикнул:

— Предатель!

Все замерли. Иисус побледнел и прижал руки к груди:

— Я? Я? Ты бросил тяжкое обвинение, Иуда. Возьми свое слово назад.

— Предатель!

Сгорбленные старики попятились к воротам. Фома первым выскочил на улицу. Обе женщины бросились к ним.

— Братья, не уходите, — закричала Мария, — не оставляйте вашего учителя! Сатана убьет его.

Марфа схватила за руку Петра:

— Куда ты? Снова предаешь его? Снова?

— Я тоже не собираюсь связываться с Иудой, — буркнул Филипп. — Я уже стар, а у Искариота тяжелая рука. Идем, Нафанаил.

Иуда и Иисус стояли теперь друг против друга. Глаза Иуды горели ненавистью. Иисус чувствовал запах пота и гноящихся ран.

— Предатель! — снова закричал Иуда. — Ты должен был принять муки на кресте. Этого от тебя хотел Бог Израиля. Но в последний момент ты струсил, бежал и спрятался за юбками Марфы и Марии. Трус! Ты изменил лицо и имя. Выдаешь себя за Лазаря, чтобы спасти свою шкуру!

— Иуда Искариот! — вмешался Петр. Упреки женщин придали ему храбрости. — Разве так подобает разговаривать с учителем? Где твое почтение?

— Кто учитель? Он? — взревел Иуда, размахивая кулаком. — Вы что, оглохли и ослепли или у вас нет разума? Вспомните, что он говорил нам, что обещал? Где воинство ангелов, готовое прийти на помощь Израилю? Где распятие, которое проложило бы нам путь на Небеса? Увидев крест, этот мнимый мессия обезумел от страха. Теперь он уверяет, будто храбро сражался. Раздувается, как петух на насесте. Но твое поле брани, предатель, было на кресте, и тебе это известно. Другим назначено возделывать землю и плодить детей. Ты должен был взойти на крест. Хвалишься, будто победил смерть. Горе тебе! Разве так ее побеждают? Плодишь детей — мясо для Харона! Изменник! Отступник! Трус!

— Иуда, брат мой, пощади… — прошептал Иисус.

— Ты опустошил мою душу, сын плотника, и ждешь милосердия. Иногда мне хочется выть, подобно вдове, и биться головой о землю. Будь проклят день, когда я встретил тебя и ты наполнил мое сердце надеждой. Ты вел нас за собой и проповедовал о Царстве Небесном. Мы были бедны, но свободны и счастливы. Нам хватало и маковой росинки, чтобы насытиться. Однажды у нас было с собой пять хлебов. Мы накормили ими тысячную толпу, и оставалось еще двенадцать полных корзин. А звезды… Как они сияли нам! Нет, то были не звезды, то были ангелы. Нет, не ангелы, мы сами, мы — твои ученики. И ты был в центре, как северная звезда, а мы танцевали вокруг!.. Помнишь, ты взял меня за руку и попросил: «Предай меня, я должен быть распят, чтобы воскреснуть и спасти мир!»

Иуда замолчал, чтобы перевести дыхание. Раны его открылись и начали кровоточить. Ученики слушали, склонив головы, пытаясь воскресить в памяти давние времена.

Слезы блеснули в глазах Иуды. Смахнув их сердито, он продолжил:

— «Я агнец Божий, — блеял ты, — иду на заклание, чтобы спасти мир. Иуда, брат мой, не бойся. Смерть — это врата бессмертия. Я должен войти в них. Помоги мне!» Я любил и верил в тебя столь сильно, что согласился донести на тебя. Но ты… ты… — На губах Иуды выступила пена. Он схватил Иисуса за плечо, тряхнул яростно и прижал к стене. — Почему ты здесь? Почему не распят? Трус! Изменник! Предатель! Где твой стыд?

— Не кричи, — взмолился Иисус. Пять ран на его теле, затянувшихся много лет назад, вновь открылись…

— Иуда Искариот, — вмешался Петр, — у тебя нет жалости! Или не видишь ран на его ступнях и ладонях, не видишь крови? Приложи руку к ране, которая у него под сердцем, если не веришь собственным глазам.

Иуда рассмеялся, плюнул и закричал:

— Нет, сын плотника, меня так просто не проведешь. Все это проделки твоего Ангела-хранителя.

Иисус вздрогнул:

— Моего Ангела-хранителя?

— Да. Это твой Ангел-хранитель, Сатана, оставил у тебя на ладонях, на ступнях и на боку красные пятна, чтобы обмануть всех, и тебя тоже. Что ты молчишь? Трус! Предатель!

Иисус закрыл глаза. Голова у него кружилась. Он собрал все силы, чтобы удержаться на ногах.

— Иуда, — голос его дрожал, — ты всегда был непокорным и неистовым, считал, что человеку под силу все. Ты забыл, что душа человеческая — это стрела. Она устремляется в Небеса, но все равно падает на землю. Жить на земле — значит терять свои крылья.

Иуда взорвался от ярости:

— И это говоришь ты, сын Давидов, Сын Божий, Мессия! Постыдись! Жить на земле — значит есть хлеб и обращать его в крылья; пить воду — и обращать ее в крылья. Жить на земле — значит постоянно отращивать крылья. Это не мои слова, а твои собственные, предатель! Или ты уже забыл их?

Где ты, Матфей-писец? Иди сюда. Раскрой свои свитки, ведь ты никогда не расстаешься с ними, как я с моим ножом. Время, жучки и пот порядком подпортили их, но, думаю, несколько слов еще можно прочесть. Пусть этот человек послушает и вспомнит. Однажды ночью к нему тайно пришел знатный сановник из Иерусалима по имени Никодим и спросил: «Кто ты, чем занимаешься? Откройся». Помнишь, что ты ответил ему, сын плотника? «Я тот, кто помогает обрести крылья!» И когда ты сказал это, мы все почувствовали, как у нас вырастают крылья. А теперь ты скулишь: «Жить на земле — значит терять свои крылья». Прочь с глаз моих! Трус! Если жизнь не знает грома и молний, зачем она нужна? Не приближайтесь ко мне, Петр и Андрей. Не кричите, Марфа и Мария. Я не трону его. К чему? Разве вы не видите? Это труп. Ваш учитель давно уже умер. Он стоит, разговаривает, ноет, но это лишь труп. Может, Господь и простит его, но только не я. Пусть кровь, слезы и пепел Израиля падут на его голову.

Ученики повалились на землю. Силы оставили их. Воспоминания о Царстве Небесном, престолах и величии обожгли память, и они разрыдались.

Иисус тоже не мог сдержать слез.

— Иуда, брат мой, прости меня! — Он бросился, чтобы обнять рыжебородого, но Иуда с отвращением отстранился:

— Не прикасайся ко мне. Я больше никому и ни во что не верю. Ты опустошил мою душу!

Иисус обернулся, ища поддержки. Женщины, распустив волосы, лежали на земле и рыдали. Ученики глядели на него с гневом и ненавистью. Арапчонок исчез.

— Ты прав, Иуда. Я предатель, отступник, трус. Теперь я понял это. Ничто меня не спасет. Да, я должен был взойти на крест, но испугался и бежал. Простите меня, братья. Я обманул вас. О, если бы я мог все переменить! — Он бросился на землю рыдая и стал биться головой о камни. — Друзья мои, старые верные товарищи! Я погиб, пропал! Я протягиваю вам руку. Неужели никто из вас не пожмет ее? Не скажет мне ни слова утешения? Никто? Никто? Даже ты, Иоанн, возлюбленный? Даже ты, Петр?

— Что я могу сказать? — всхлипнул Иоанн. — Какими чарами ты одурманил нас, сын Марии?

— Ты обманул нас, — сказал Петр, утирая слезы. — Иуда прав. Ты не сдержал слова. Вся наша жизнь пошла прахом.

— Трус! Отступник! Предатель! — в один голос закричали ученики.

Матфей недовольно ворчал:

— Вся моя работа впустую, впустую, впустую… С каким старанием я согласовывал твои слова и поступки с пророчествами. Это давалось нелегко. Но я говорил себе, что в будущем в синагогах верующие будут открывать толстые украшенные золотом книги и говорить: «Сегодня мы прочтем отрывок из Святого Евангелия от Матфея». Эта мысль окрыляла меня, и я трудился. Но мечты мои не сбылись. Будь проклят ты, неблагодарный, невежда, предатель! Тебя следует распять хотя бы для того, чтобы спасти эту рукопись!

Снова послышались визгливые голоса:

— Трус! Отступник! Предатель!

— Трус! Отступник! Предатель!

И тут Фома бросился к учителю:

— Я не покину тебя, равви. Пускай все отвернулись от тебя и называют предателем! Колесо оборачивается, и я дождусь, когда оно обернется снова.

Петр встал:

— Пойдемте! Веди нас, Иуда!

Иисус лежал ничком, раскинув руки. Старики, тяжело дыша, поднимались с земли и один за другим покидали двор, грозя кулаками и крича:

— Трус! Отступник! Предатель!

Иисус с усилием открыл глаза и огляделся. Он был один. Дом, двор, деревья, ворота, селение — все исчезло. Не осталось ничего, кроме забрызганных кровью камней под ногами и смутно черневшей в отдалении огромной толпы, окутанной мглой.

Иисус напряг все силы, пытаясь вспомнить: где он, почему чувствует такую боль? Хотел закричать… Но не смог разжать губы. В глазах потемнело, он начал терять сознание.

Внезапно перед его лицом закачалась пика, и влажная губка мазнула по губам и ноздрям. Иисус почувствовал терпкий запах уксуса. Он глубоко вдохнул, поднял глаза к Небесам и громко, что было сил, крикнул: «ЛАМА САВАХФАНИ!» — и тут же в изнеможении уронил голову.

Его мучила боль в ладонях, ступнях и сердце. Постепенно туман перед глазами рассеялся, и он увидел терновый венец, кровь и крест. Впереди во мгле сверкнули золотые серьги и ослепительно белый оскал зубов. Послышался язвительный смех, и все исчезло.

Иисус остался один. Он висел в воздухе, его бил озноб.

Внезапно он вспомнил все: кто он, где и почему его мучит боль. И сразу великая, безудержная радость охватила его. Нет, нет, он не трус, не изменник, не предатель! Он не отступил. Сдержал обещание. Принял страдание на кресте. Но когда Иисус крикнул: «ИЛИ, ИЛИ», силы на какой-то миг оставили его — им овладело Искушение и увело с праведного пути. Так, значит, земные радости, жены, дети и эти дряхлые старцы, проклинавшие его, — всего лишь сон, видение, соблазны Лукавого. Его ученики спаслись и теперь по всему миру разносят Благую Весть.

— Свершилось! — вырвался из груди Иисуса победный крик. И было это так, как если бы он сказал: «Началось!»

Последнее искушение Христа. Никос Казандзакис. Книга. Читать онлайн. 16 Сен 2017 KS